• Usd 68.89
  • Eur 78.52
  • Btc 3790.66 $

Редакция

editorial@incrussia.ru

Реклама

advertising@incrussia.ru

Журнал

Кейс BS-shina: потерять €200 тыс. и влезть в долги, но выжить и расшириться (с помощью франшизы и Instagram)

Кейс BS-shina: потерять €200 тыс. и влезть в долги, но выжить и расшириться (с помощью франшизы и Instagram)

Рубрики

О журнале

Соцсети

Напишите нам

Екатерина Лукьянова, Baring Vostok: «Это дело — лакмусовая бумажка для предпринимательского сообщества в России»

  • Никита Камитдинов специальный корреспондент Inc.

Baring Vostok — один из крупнейших и самых заметных фондов прямых инвестиций в России. За 25 лет работы он вложил в отечественные компании более $2,8 млрд от инвесторов со всего мира. В разное время в его портфеле были «Яндекс», «СТС Медиа», Ozon, Avito, «Тинькофф». Поэтому арест Майкла Калви и топ-менеджеров фонда по подозрению в хищении 2,5 миллиардов рублей у банка «Восточный» шокировало российское бизнес-сообщество. Менеджмент фонда считает уголовное дело результатом корпоративного конфликта. Партнер Baring Vostok Екатерина Лукьянова рассказала Inc., что об этом деле думают иностранные инвесторы, зачем Baring продолжает бороться за контроль над «Восточным», на чем в России можно заработать и как обратить на себя внимание фонда.

— Из всех фигурантов дела Baring Vostok под домашний арест отпустили только Майкла Калви. Есть ли у фонда связь с остальными сотрудниками и какое участие он принимает в их судьбе?

— Самое активное. Это коллеги, с которыми мы проработали не один год. Связь есть через адвокатов.

Для команды эта ситуация стала не просто неожиданной, а шоковой — никто такого развития событий не ожидал. Естественно, мы делаем всё, чтобы поддержать наших коллег и вселить в них свою уверенность в позитивном исходе дела.

— Как ваши коллеги оценивают условия их содержания в СИЗО?

— Насколько мы понимаем, на содержание и бытовые условия они не жалуются. Основные вопросы связаны с фактом самого нахождения в СИЗО и запретом на встречи с родственниками.

— Вы можете высказать свое личное мнение: это заказное дело или нет?

— Не хочу спекулировать на эту тему. Я не очень понимаю, что значит «заказное». Дело возбудили по заявлению миноритарного акционера банка «Восточный» Шерзода Юсупова. Мог ли он сделать это, преследуя свои личные цели? Мог — и сделал. Другое дело — как отреагировали на это силовые ведомства. Мы неоднократно говорили, это корпоративный конфликт: наши партнеры используют все возможные средства, чтобы получить и оставить за собой контроль в банке «Восточный» — нашей портфельной компании.

— По вашим наблюдениям, интерес бизнес-сообщества к этому процессу по-прежнему велик или постепенно гаснет?

— Он остается достаточно сильным. Это дело — такая лакмусовая бумажка для предпринимательского сообщества в России. Многие наши портфельные компании стали осторожнее планировать следующие инвестиционные проекты — их смущает сам факт возникновения такого дела.

«То, что столько людей одновременно выбыли из оперативного менеджмента, — достаточно страшно»

— Мы много знаем о Майкле Калви и практически ничего — о других фигурантах дела. Расскажите об их деятельности в фонде и связи с банком «Восточный».

— Ваган Абгарян уже очень давно вместе с фондом — с середины 2000-х. Его основная специализация — мажоритарные сделки, где нам нужно сохранять контроль и поддерживать определенные права контролирующего акционера, плюс истории, связанные с некоторыми корпоративными сложностями.

— Истории вроде банка «Восточный»?

— Не совсем. Это скорее ситуации, когда компания, в которую мы инвестировали, не выполняет свои планы из-за сложной финансовой ситуации или рыночных трудностей. Это тоже кризисные истории, но в другом смысле, — «Восточный» несколько раз бывал в таких. Ваган начал работать с банком в 2016 году, когда тот поглотил «Юниаструм».

Филипп Дельпаль — наш операционный партнер в банковском секторе. Он больше 20 лет занимается только банками: работал в BNP Paribas и входил в совет директоров «Тинькофф» (нашей портфельной компании). Филипп наблюдал за операционными показателями «Восточного» и стратегией этого бизнеса. Он сделал для банка очень много в кризисные 2014-2015 годы: привел несколько ключевых менеджеров и ежемесячно проводил большие операционные сессии, где обсуждал с менеджментом, как достичь необходимых для выживания финансовых результатов.

Инвестиционный директор Иван Зюзин пришел в фонд в 2012 году. До этого он работал в нескольких венчурных фондах и фондах прямых инвестиций. У нас занимался несколькими инвестициями, в том числе в «Тинькофф», «Восточный», «Ренессанс страхование» и «ПКБ».

Иван и Филипп — ключевые для нас люди в финансовом секторе, с точки зрения оперативного наблюдения. Практически каждодневное управление «Восточным» — это они. А ключевые стратегические решения принимались коллегиально с участием Майкла и Вагана. По сути, все, кто занимался банками в фонде, попали в эту историю.

— Как теперь, в отсутствие ключевых сотрудников банковского сектора, фонд взаимодействует с банками?

— То, что столько людей одновременно выбыли из оперативного менеджмента, — достаточно страшно. Но мы перегруппировались и перераспределили ресурсы. Теперь банками в оперативном режиме занимаются сотрудники, которые отвечают за финтех или когда-либо ранее имели отношение к банковскому сектору. Общий подход фонда к управлению компаниями достаточно стандартный. Да, ты можешь чего-то не знать про индустрию, но можно вникнуть по ходу дела.

«Для наших инвесторов результат этого процесса станет решающим с точки зрения инвестиций в Россию»

— Борьба за контроль над «Восточным» продолжается, верно? Вы можете объяснить на пальцах, что потеряет фонд в случае проигрыша или что приобретет, если удастся отстоять контроль?

— Конечно, борьба продолжается. Мы делаем всё, чтобы вернуть контроль. Если совсем на пальцах, то это очень много денег. «Восточный» — наш ключевой актив с точки зрения абсолютных инвестиций (они самые большие за всю историю Baring Vostok). Всего в банк вложено чуть больше $320 млн. Вместе с запланированной инвестицией в эмиссию — это примерно $400 млн, которые были фактически одобрены инвесторами.

Вопрос даже не в контроле как таковом, а в управлении портфельной инвестицией с целью максимизировать ее стоимость. В 90% случаев мы — миноритарии и достигаем роста стоимости компании с помощью партнеров: комфортного взаимного существования, обсуждения стратегии и совместного принятия ключевых решений. В случае с банком мы просто опасаемся, что его станут использовать для персональных целей новых мажоритарных акционеров, он не будет прибавлять в стоимости и не принесет нам ожидаемой доходности (с учетом качества актива и его сегодняшней прибыльности).

— А как эту ситуацию воспринимают ваши инвесторы, чьи деньги лежат в «Восточном»?

— Наверное, их беспокоит все то же самое, что и нас самих. Наши бенефициары — институциональные инвесторы со всего мира: фонды фондов, пенсионные и страховые фонды с Ближнего Востока, из Америки и Азии. Это очень многоликая инвесторская тусовка, которая давно вкладывает в Россию через Baring и другие подобные структуры. Наши инвесторы понимают, что корпоративные конфликты случаются и это не самый лучший трек, с точки зрения развития компании. Но происходящее с банком сейчас — для них скорее вопрос желания вкладывать в Россию в дальнейшем. И результат этого процесса для них станет решающим с точки зрения долгосрочных инвестиций в нашу страну.

— Но люди несколько месяцев за решеткой — с точки зрения цивилизованного мира, это уже выглядит пугающе. Так ли уж важен в этих обстоятельствах результат процесса для западных инвесторов?

— Безусловно, важен. Их интересует результат всей этой истории. Это тест правовых институтов России.

— Разве этот тест уже не провален? Люди оказались в СИЗО, хотя, очевидно, не должны там находиться в рамках экономического спора…

— Вопрос декриминализации предпринимательской деятельности стоит достаточно остро в деловом сообществе — особенно в этом году. И не только из-за этого процесса, хотя, безусловно, история фонда — ключевая. Наши коллеги в СИЗО потому, что следствие пытается представить их деятельность не как предпринимательскую, а как мошенническую. Это право следователей, и они сейчас так думают. Но члены совета директоров (даже если их в чем-то обвиняют) не должны находиться в СИЗО. По этому вопросу существует решение пленума Верховного суда — его просто надо исполнять. Это вопрос о правильном применении уже существующего закона, а не о каких-то пробелах в законодательстве России.

«Бизнес требует компромисса»

— Юсупов заявлял, что эта сделка — не предмет для арбитража, а «банальное хищение средств из банка». Почему, по-вашему, этот кейс — не более чем коммерческий спор?

— Хотя бы потому, что Шерзод Юсупов — даже если он имеет основания для своих претензий — сначала обратился в Московский арбитражный суд. Эта история началась как сугубо коммерческий спор относительно стоимости акций. И лишь потом она трансформировалась в историю, связанную с мошенничеством.

За 25 лет истории Baring Vostok не было ни одного требования к фонду и его сотрудникам, связанного с уголовным преследованием. Любые разногласия или отсутствие взаимопонимания с партнерами можно решить компромиссом, договоренностью о дальнейшей судьбе компании или ее продажей. И случай с «Восточным» никак не выбивается из этого ряда — это такой же коммерческий спор между двумя сторонами.

— Вы сказали, что всегда разрешаете конфликты с помощью компромиссов. А с какой долей портфельных компаний у вас вообще возникают трения?

— У нас был один арбитражный процесс больше 10 лет назад — мы тогда не смогли достигнуть компромисса. Но с 87 другими портфельными компаниями мы всегда его достигали. Бизнес требует компромисса — особенно когда ты зависишь от партнера. Отсутствие гибкости убивает бизнес-модель прямых инвестиций. Находить правильный баланс интересов и выстраивать отношения с разными типами стейкхолдеров — огромная часть нашей работы.

— У меня было ощущение, что такой по-своему брутальный и медийно закрытый фонд, как Baring Vostok, участвует в большом количестве судебных споров.

— Нет-нет! Наш основной актив — репутация. Ты можешь быть профессионалом и прекрасным человеком, но из-за неоднозначной или устрашающей репутации просто теряешь бизнес, круг своих контактов и возможность инвестировать в новые компании. Нужно быть и выглядеть фондом, который держит свое слово и с которым предпринимателям интересно заключать сделки. Как только ты уходишь на темную сторону силы (с точки зрения своих процедур и процессов) — тут же теряешь огромное число новых портфельных компаний, которые просто не захотят иметь с тобой дело.

«Если бизнес-модель и фаундер — хорошие, этого обычно уже достаточно»

— Расскажите о логике, по которой вы выбираете компании для инвестирования.

— Мы — фонд прямых инвестиций, а не венчурный фонд, и у нас есть определенное ограничение на размер сделки и стадию. Тем не менее, иногда мы знакомимся с компаниями на первых шагах их развития, и если видим прекрасную бизнес-модель, то пытаемся, как минимум, поддерживать диалог. А как максимум — посоветуем людей в менеджмент или подскажем, как привлечь финансирование. Если же мы видим большой потенциал в компании, то пытаемся совместными усилиями дорастить ее до уровня, который будет интересен нам, с точки зрения абсолютного размера инвестиций. Вместе с тем, у нас есть несколько инвестиций в достаточно небольшие компании — Skyeng, «Профи», DOC+, — которые не совсем стандартны для фонда. Мы действуем гибко — в зависимости от того, чем дышит компания.

— А что общего между теми компаниями, в которые вы инвестировали на ранней стадии?

— Это новые бизнес-модели. В случае Skyeng — новый взгляд на процесс обучения; «Профи» — на поиск базовых для любого гражданина услуг; DOC+ — на развитие здравоохранения в стране. Это такой взгляд со стороны новых предпринимателей на стандартные, иногда немножко заскорузлые и скучные отрасли. Они видят бизнесы за рубежом и пытаются что-то повторить, внести свою лепту в то, как будут выглядеть определенные рынки внутри России.

— Вы опираетесь скорее на интуицию или аналитику, когда делаете вывод о новизне бизнес-модели?

— Это комбинация: и опыт наших портфельных компаний, и взгляд на зарубежные рынки, и аналитика индустрии. Во многом решение зависит от личности предпринимателя, с которым мы сотрудничаем. Если бизнес-модель и фаундер — хорошие, этого обычно уже достаточно.

— Уже много лет очевиден тренд на здоровое питание, и понятно, что рано или поздно в стране должен был появиться сильный игрок на этом поле. Почему им стал именно «Вкусвилл»? Что побудило фонд вложиться в эту сеть?

— Когда мы изучали эту компанию, задали себе вопрос: может ли она поменять старый, устоявшийся рынок ретейла? Или это очередной фуд-ретейлер с маленькой маржой и медленным ростом. У основателя сети Андрея Кривенко было несколько ключевых факторов успеха. Такой бизнес-модели в мире вообще не было — мы достаточно внимательно всё прошерстили, пытаясь найти существенного игрока на любом зарубежном рынке, и не нашли. Но мы поняли, что оффер этой сети (включая ассортимент, логистику с доставкой день в день, контроль качества и свежести продукта, возврат товара без чека) — как раз то, чего потребителю не хватает в ретейле. И традиционным игрокам этого рынка сделать подобное очень сложно — придется кардинально изменять давно выстроенные внутренние процессы.

Конечно, был риск, что большие ретейлеры начнут делать нечто подобное. Но тот же «Перекресток» в итоге скооперировался со «Вкусвиллом», потому что это достаточно сложно повторить.

— Когда «Вкусвилл» выйдет на IPO?

— Это решение зависит не только от «Вкусвилла» и от нас, но и от рынков. Тут очень много факторов, в том числе правильного тайминга. С точки зрения размера, они уже совершенно нормально будут выглядеть как публичная компания. Разговоры об этом идут уже год. А когда конкретно — решение еще не принято.

— Какие еще из ваших активов готовы к размещению?

— Мы хотели вывести на IPO «Европейский медицинский центр» — это частные госпитали и поликлиники в Москве. Kaspi Bank тоже собирается на IPO в обозримом будущем. Было несколько разговоров о других активах, но они еще в подготовительной стадии, поэтому я бы не стала их сейчас выводить, — просто рано.

«Ломать предпринимателя ради „хорошей картинки“ не будем»

— К вам наверняка поступает много питчей и предложений от разных компаний. А какую долю сделок инициирует сам фонд?

— Где-то половину проектов мы нашли сами и инициировали диалог, а спустя время (иногда и сразу) сделка произошла. Какие-то вещи мы помогаем создать, понимая, что на рынке есть недоинвестированный сегмент. Пытаемся найти проект, который может выстрелить в определенной индустрии и стать флагманом.

Например, в России недоинвестирован сегмент детской одежды — в этом я уверена, поскольку занимаюсь потребительским сектором и розничной торговлей. Да, есть «Детский мир» и огромное число интернет-магазинов, но не хватает именно брендированного предложения одежды для детей. В других странах всегда есть 3-4 успешных локальных игрока, которые занимаются только этим сегментом, а на нашем рынке почти для всех этот фокус — косвенный.

— Окей, вы обнаружили симпатичную компанию. Что происходит дальше?

— Лучше всего, если кто-то нас знает и может представить предпринимателю. Конечно, наш фонд достаточно известен (тем более — сейчас), но есть закрытые люди, которые не очень понимают, что мы можем им дать. Поэтому лучше всего путем кросс-опыления найти знакомого, который убедит предпринимателя, что мы совсем не страшные, а иногда — и очень полезные.

— На кого вы сами вышли за последнее время?

— Тот же «Вкусвилл». Наш аналитик зашел в «Избенку», и ему очень понравился формат. Затем он посмотрел на «Вкусвилл», вышел на Кривенко — и мы с ним заключили эту сделку. Причем Андрей не нуждался в деньгах — у него была очень хорошая экономика. От первого письма до сделки прошло около года.

— Как предпринимателю обратить на себя внимание вашего фонда?

— Мы достаточно открытые. На нашем сайте указан общий почтовый адрес — и он действительно работает. Любое предложение пересылается на рассмотрение соответствующей команде, которая занимается той или иной индустрией.

— Сколько сделок фонд рассчитывает заключить в 2019 году?

— Несколько уже закрыто: и продажи, и покупки. А сколько будет — оценить сложно, потому что эта история всегда очень живая. Фонд инвестировал в наши портфельные компании (в том числе в OZON), в январе продавал Avito, были и истории поменьше…

Мы не всегда рассказываем о сделках, поскольку отрасль прямых инвестиций — достаточно закрытая. Обычно предприниматели не очень хотят говорить о своем заработке, состоянии, продаже долей. С одной стороны, здорово, когда ты заработал $20 млн, но, с другой, это привлекает лишнее внимание (а некоторым некомфортно быть на слуху).

— Это заботит в основном российских предпринимателей?

— Я и на Западе встречала тех, кто особо не стремился рассказывать о своих доходах. Это очень персональная история. Есть люди, которые считают заработок своим достижением, о котором все должны знать, — и мы это уважаем и поддерживаем. Но фонд практически всегда — миноритарный партнер, и если предприниматель не хочет рассказывать о сделке, ломать его ради «хорошей картинки» не будем (всю информацию узнают только наши инвесторы).

Еще бывает, что большой стратег покупает бизнес-модель и первое время не хочет сильно это афишировать, поскольку информация повлияет на ситуацию в индустрии. В принципе, все наши результаты — инвестиции и заработок на портфельных компаниях — достаточно публичны. Людям, которые интересуются нашим фондом, достаточно легко понять, сколько, когда и в кого мы вкладывали.

«Пророки — это люди, которые делают бизнес»

— Помимо детской одежды, какие ниши не заполнены в потребительском секторе?

— До возникновения «Вкусвилла» фонд с большой осторожностью смотрел на продуктовый ретейл, несмотря на возникающие новые бизнес-модели. Но мы не предприниматели, а финансисты и, наверное, неплохие аналитики. Можем проанализировать зарубежные рынки и предположить, что какая-то ниша не заполнена, а вот этот сегмент — возможно — вырастет. Но результаты такого исследования за компьютером в уютном офисе не всегда правильны. К примеру, ниши той же детской одежды, возможен рост в реальности или нет, — люди из этого бизнеса могут сказать, что не всё так просто. Хорошо за компьютером об этом рассуждать, но попробуй продать свой бренд!

Предприниматель находит ниши там, где их не замечают все остальные люди. Он видит рынок через свою призму и идею, которая «драйвит». Будет любопытно посмотреть, насколько исполнятся (или не исполнятся) мои прогнозы, но я, наверное, не пророк. Пророки — это люди, которые делают бизнес.

— И все-таки: какие ниши лично вы считаете незаполненными?

— Думаю, история с брендингом достаточно новая для нашей страны. Масса людей на Западе фактически занимается разработкой, дизайном, брендом, но совсем не вовлечена в строительство заводов. По сути, они создают продукт, находят способ произвести его с помощью аутсорса и начинают продавать, потому что уверены: ниша на этом рынке есть. Очень хороший пример — компания Bite: она возникла как бренд, а потом уже Елена Шифрина начала думать, как правильно сделать продакшн.

В отличие от Запада, у нас таких проектов пока немного. Они начинают появляться, но серийных предпринимателей, которые умеют делать правильные бренды для нужных ниш, фокусируются на маркетинге и ценообразовании (и только потом уже заботятся о линиях и станках), — совсем мало.

— Я правильно понимаю, что вы не хотите обозначать конкретные перспективные ниши? Предприниматели с этой задачей справятся лучше?

— Тот же пример «Вкусвилла» показывает: даже в сегменте, где, казалось бы, ничего нового уже не возникнет, появляется новая успешная бизнес-модель, которой нет больше нигде в мире.

В России есть успешные бизнес-модели, которые сложно найти где-то еще, но рецепта их поиска — нет.

— Какой горизонт планирования в Baring Vostok?

— Когда мы смотрим на компанию — обычно 5 лет. Но пятилетние прогнозы могут сильно корректироваться в зависимости от того, как себя чувствует индустрия.

— В 2016 году Майкл Калви говорил, что в ближайшие годы Baring Vostok привлечет новый, уже шестой инвестиционный фонд, но этого так и не случилось. Почему?

— Наши планы на этот год по понятным причинам пока приостановлены. Мы продолжаем инвестировать пятый фонд — в этом смысле у нас нет проблем. Но сейчас, в ситуации неопределенности, любой зарубежный инвестор скептично относится к идее сильно «коммититься» на дальнейшие инвестиции в Россию. И это проблема всех фондов, а не только Baring Vostok.

— В России уже несколько лет не растет покупательская способность. Можете как-то мотивировать предпринимателей, которые отовсюду слышат об «очень узком» российском рынке и поэтому предпочитают сразу начинать дело в США или где-то еще?

— Наши портфельные компании за прошлый год выросли на 35% — мне кажется, это доказывает всё. Несмотря на сложности, при должном фокусе и понимании аудитории бизнес может расти и достигать прекрасных результатов. Мы не со всеми успешными компаниями договариваемся об инвестициях, но точно видим: их не десятки и даже не сотни. Если ты хочешь, то найдешь своего (пусть не очень богатого) потребителя, которому нужен твой продукт.