«Я полностью выпила профессию прокурора, испытала ее, прожила. Сейчас я хочу идти дальше». Наталья Поклонская о смене пути и поиске себя

Интервью выходят дважды в месяц в рамках регулярного видеоподкаста «Делай!», где Мария Лапук, совладелица «Инка», беседует с успешными российскими предпринимателями, общественными и государственными деятелями.

Оглавление

О детстве и мечтах

О дочери и подростковом возрасте

Про «Няш-Мяш»

Как быть женщиной в мужской профессии

О разнице между прокурором и политиком

О детстве и мечтах

— Мы традиционно начинаем разговор с детства. С чего все начиналось? Что заложило основы вашей карьеры?

— Детство действительно закладывает фундамент характера, определяет выбор профессии и дальнейшего жизненного пути. Мое детство сыграло свою роль в выборе и профессии, и дороги, повлияло на мой характер, сложный, но крепкий. В тот период у всех детство было непростое. Это развал Союза. Постоянные переезды с одного места на другое. Сложное было время. Все жили бедно. У нас тоже были трудности. Нехватка продуктов, условия проживания — все это закалило мой характер.

— Есть интересная теория, что гениальные футболисты — это люди, которые выросли в бедности. Когда ты с детства не находишься в безопасности, то учишься подстраиваться и видеть моменты. Может быть, все сложное, что с нами происходит, — бедность, переезды — формирует нас как людей?

— Согласна. Наверное, речь не только о футболистах, но и о прокурорах, и о политиках. Трудности и испытания формируют стойких людей.

— А кем вы мечтали стать в детстве?

— Когда детство было безоблачным, мы с ребятами устраивали концерты и я думала, что буду артисткой. Я ходила в музыкальную школу. Играла на фортепиано. Семь лет отучилась. Но потом в моей семье произошла трагедия. Убили моего дядю, и милиция никого не привлекла к ответственности. 1994 год. Бандитский разгул. Никто даже не искал убийц. Особо и искать не надо было. По всей видимости, все и так все знали.

Я прожила эту трагедию. Видела, как страдает моя семья. Я возненавидела несправедливость. Каждой клеточкой своего тела. Я хотела восстановить справедливость в отношении своего дяди. Но у меня не получилось. Пока я выучилась и стала тем, кем я стала, материалы дела были уничтожены. Отказные материалы хранились в архиве пять лет. Сроки давности уже прошли. В своей профессии я всегда шла напролом и отстаивала справедливость, чтобы сдержать обещание. Даже если моя позиция навредит мне. Потому эта трагедия сыграла большую роль в моем выборе профессии. Как любая девочка, я хотела быть артисткой — петь, танцевать, играть на рояле. Когда это произошло, я бросила музыкальную школу. Хотя до диплома оставалось всего шесть месяцев.

— Как ваша семья отнеслась к тому, что вы выбрали довольно жесткую, мужскую профессию?

— Папа и мама очень гордятся мной. Папа меня очень поддерживал. Нужно было платить за обучение $600 в год. И они с мамой зарабатывали деньги. Мама жарила пирожки по ночам. А мы с папой днем продавали их на пляже. У родителей было хозяйство: корова, бычки, поросята. Они зарабатывали на мою учебу, продавая мясо. Мои генеральские погоны — не только моя заслуга, но и моих родителей, моей семьи.

О дочери и подростковом возрасте

— Это очень ценно, когда родители готовы поддерживать мечты и таланты детей. А как вы относитесь к тому пути, который выбрала ваша дочь? А если она не захочет работать по профессии?

— Благодаря моим родителям я свободно отношусь к выбору моей дочери. Даже если она мне скажет, мама, я оканчиваю университет, но по профессии работать не буду, потому что хочу быть моделью, я ее поддержу. Скажу: «Пожалуйста, ищи себя сколько нужно. Но найди ту идею, мечту, специальность, с помощью которой ты сможешь самореализоваться, получать радость от работы». Когда ты работаешь через силу или не в радость, это неправильно.

Например, мама и папа мечтают, чтобы их ребенок стал знаменитым хирургом, или учителем, или прокурором, или адвокатом. А потом ребенок взрослеет и говорит: «Я хочу быть художником». И тогда оказывается, что его любят только при условии, что он исполняет нереализованную мечту родителей. Это беда. И для родителей, и для ребенка. Я желаю каждому родителю и всем детям, чтобы эта беда обходила их стороной.

— Я в ужасе думаю про подростковый возраст.

— Да, я понимаю. У нас переходный возраст был очень сложный. Еще и в Москве. В другом городе. Когда ты работаешь на государственной службе, то повышение, скорее всего, означает переезд другой город или область. У меня так и произошло: сначала Красногвардейский район, потом Евпатория, затем разные прокуратуры в Симферополе и Киев.

Нам очень понравилась последняя школа в Москве — гимназия № 1466. Ребята так сдружились, что до сих пор общаются. Хорошая школа. Но пришлось поучиться в ряде других, чтобы найти ее.

— Я посмотрела много школ. Так интересно, заходишь на перемене и точно понимаешь, для кого эта школа и какие дети здесь учатся.

— По детям можно делать срез. Потому что они искренние и пока не умеют обманывать. Смотришь, как они себя ведут, какие у них ценности, на что они обращают внимание, что их привлекает. И понимаешь, что не так в нашем обществе, где есть проблемы, а где — все нормально. К сожалению, у нас в основном все хромает. Но в наших руках это исправить.

— Мы часто в подростковом возрасте придумываем максимальную мечту: что должно произойти, чтобы жизнь удалась. Когда вы учились, что было для вас пределом мечтаний в работе?

— Я думала, что буду либо адвокатом, либо милиционером-следователем. А потом стала прокурором. Но пришел тот момент, когда я понимаю, что профессия прокурора — это мой опыт, мой багаж, мое достижение и моя победа, но это всего лишь одна из ступенек моего пути. И она осталась позади. Сегодня я вижу себя в другой профессии. Ту свою мечту я исполнила. Я полностью выпила профессию прокурора, испытала ее, прожила, получила тот опыт, который хотела получить.

Я даже не мечтала о таком опыте. Но он у меня есть. Сейчас я хочу идти дальше. В 2014 году мне пришлось совместить должности прокурора и политика. Когда ты становишься главным прокурором в такой экстремальный период и на тебя направлены все камеры мира, ты должен вещать не только о своей работе, но и о политике. Потом я перешла в Государственную думу и там тоже была политика. Окончила Дипломатическую академию. Мечтала быть дипломатом. Тогда не сложилось. Но надо к этому стремиться.

— А как это ощущается, когда ты достигаешь своей мечты?

— Это, наверное, повод остановиться, посмотреть на себя в зеркало и сказать: «Ты это сделала». Когда мы бежим, то часто не замечаем, что уже реализовали свои мечты, забываем себя похвалить. Поэтому периодически нужно останавливаться, оглядываться на свой путь и говорить: «Я молодец!» Новая цель приходит незаметно. Это происходит в порядке вещей. Как сон и пробуждение. Ты заснул с чувством выполненного долга. Просыпаешься, а перед тобой уже новая цель. И ты бежишь к ней, не обращая внимания, что уже выполнил и перевыполнил то, что хотел еще вчера.

Про «Няш-Мяш»

— Еще у меня вопрос про свалившуюся популярность c мемом «Няш-Мяш». С одной стороны, они добрые и хорошие. Но, с другой стороны, вы занимали серьезную должность. Каково вам было?

— В 2014–2016 гг. я жутко переживала. Мне казалось, что я просто подвела всех прокуроров, потому что вот эта моя милая внешность, еще эта песня «Няш-Мяш» Enjoykin (русскоязычный интернет-музыкант. — Прим. ред.). Мне казалось, что это подрывает всю серьезность, авторитет.

— Вы себе сказали, что вы менее серьезны из-за этого?

— Да. Ну, такая песня. Еще журналисты у меня спрашивают… Кстати, когда Ксения Собчак (российская теле- и радиоведущая. — Прим. ред.) приехала на интервью в прокуратуру впервые, в 2014 году, она устроила такую маленькую провокацию вместе с Антоном Красовским (российский общественный деятель, журналист. — Прим. ред.).

Зайдя ко мне в приемную, они начали показывать этот клип и снимать мою реакцию на мобильный телефон, а я не заметила. Мне было так некомфортно, потому что, елки-палки, у меня серьезная должность, важные дела, такая угроза — и тут клип «Няш-Мяш», эта миловидная девочка… Я чувствовала, будто я не соответствовала той работе, которую выполняла. Это было переживательно.

Потом я поняла, что это мой плюс, мой инструмент, мое секретное оружие. Я внешностью могу усыплять бдительность и делать свое дело. То есть она мне не мешает, к примеру, попросить для злодея пожизненный срок за кучу убийств.

— Вы стали это использовать?

— Я это использовала еще во время судебных заседаний, на которых подсудимыми были мужчины, крепкие такие — киллеры, убийцы, разбойники. Видя меня, после вопроса судьи: «Подсудимые, участники процесса, у вас есть отвод к прокурору?» — он, такой гордый, встает: «Нет!» А потом в конце: «Ваша честь, я прошу, заявляю отвод этому грозному прокурору». За этим было смешно наблюдать.

На самом деле у женщины в современном мире есть преимущество. Мы живем в патриархальном обществе, это факт. Мы должны использовать нашу, на первый взгляд, слабость — миловидную внешность, женственность — себе на пользу, чтобы добиваться успехов, своей цели, несмотря ни на что. Вот то, о чем вы спросили, — в прокуратуре работают мужчины. Если проанализировать, кто занимает руководящие должности в прокуратуре страны, то сколько окажется женщин-прокуроров в субъектах Федерации? Одна, и то это специализированная прокуратура. За все время работы прокуратуры Крыма эту должность занимала одна женщина — я. Женщин на руководящих должностях просто нет.

С 1991 года в России было три женщины-прокурора, учитывая меня. А сколько у нас субъектов Федерации? Восемьдесят девять. Женщин нет, их не назначают на руководящие должности. А почему? Что, они не ответственные?

Как быть женщиной в мужской профессии

— Работа в силовых ведомствах — это бессонные ночи, довольно агрессивная среда, сложный график, много поездок, опасностей. Может быть, не так много женщин в целом рассматривают для себя такую карьеру? При этом для мужчин это довольно естественно. Мальчики любят танки, пистолеты, машинки.

— Да, но женщина сама выбирает: если она хочет, если это ее путь, то пусть у нее все получается. Правда, очень многие женщины превращаются в мужчин. На таких работах они теряют женственность, они забывают, что они женщины. И это плохо.

— А как вы сохранили в себе это?

— Наверное, это природа. Я не представляю себя по-другому. Я с девятнадцати лет в органах прокуратуры. Мы выезжали на места происшествия, описывали трупы. Когда ты выезжаешь на осмотр места, где произошла кровавая какая-то расправа, понятное дело, там особо никто друг с другом не церемонится. Нужно иметь силу воли, духа и хладнокровие.

При этом ты остаешься эмпатичным, чувствуешь чужую боль, помогаешь другим людям, но ты четко разграничиваешь работу, где выполняешь свои функции и не должна впадать в эмоции, падать в обморок. Если у тебя нет судмедэксперта, ты должна сама надеть пакет на руки и осмотреть этот труп. Ты должна настроить своих оперативников и участкового инспектора, чтобы они работали, ходили с криминалистами, привязки делали к какому-нибудь столбу, чтобы тебе правильно составить осмотр места происшествия, протокол.

Ты женщина, но ты там главная, прокурор. И тебя все эти мужчины должны слушаться. И неважно, сколько им лет, старше ли они тебя. Ты самая старшая на месте происшествия. И женщина должна суметь все это организовать.

Конечно, часто мужчины разговаривают нецензурной бранью, и чтобы они поняли, что ты хочешь сказать, ты тоже должна выражаться на их языке. Вот, к примеру, у меня не получалось, я никогда не материлась. Я говорила на своем языке, но меня все понимали. Не знаю, может, думали: «Ну как я буду такую миловидную обижать».

Почему не огрубела? Наверное, это женская природа. Генетика, внутри так устроена. Женщина не должна огрубевать никогда, она должна оставаться женщиной. Неважно, в какой ситуации — в грубом мужском обществе, в морге, на осмотре места происшествия. Все равно ты должна оставаться женщиной. И в этом, наверное, и есть волшебство.

— Хорошо сказано про волшебство. У вас были какие-нибудь курьезные случаи, когда вы приходили, а люди не понимали, кто вы? Я с трудом представляю преступников, которых к вам привозят на допросы.

— Первый раз расскажу. История о том, как я встретила своего мужа.

Значит, выезжаю я на осмотр места происшествия. Я обычный помощник прокурора. Кругом степь, канава какая-то, и в этой канаве труп, а рядом лежит велосипед. В этом районе очень большая проблема была с судмедэкспертами, они на вес золота. На огромный район один судмедэксперт, без выходных, без отпусков. А в день там могло быть по четыре-пять трупов.

— Тяжелая работа у человека, очень тяжелая.

— Физически это невозможно вытянуть. И иногда он пропадал. В этот раз он тоже пропал. А по приказу генпрокурора на осмотре места происшествия обязательно должен быть судмедэксперт.

Я выезжаю, со мной поехал сотрудник уголовного розыска по званию намного выше, чем у меня. Мне не понравился труп — подозрение на криминал. Прошу вызвать судмедэксперта. Мне говорят: «Наталья Владимировна, ну нет его у нас. День рождения у человека». Я говорю: «Слушайте, мне все равно. Врача везите тогда ближайшего». Уехали. Привозят мне знаете, какого врача? Стоматолога.

— Он, наверное, первый раз видел труп.

— Я ему говорю: «Идите смотрите». — «Я не пойду». — «А зачем вы приехали?» — «Но мне сказали просто посмотреть». Я говорю: «Нет, так не пойдет. Давайте, надевайте перчатки, идите осматривайте как положено». Он так и не осмотрел.

Я поругалась с этим представителем уголовного розыска, который впоследствии стал моим мужем и отцом моего ребенка. Мы познакомились вот так вот — на трупе.

О разнице между прокурором и политиком

— Есть вот эта разница — вы на работе и вы дома? Когда мы фотографировались, одна из ваших коллег сказала: «Ой, только не просите включить прокурора». Есть ли действительно этот момент переключения, когда на работе я жесткий прокурор, а дома — милая, добрая, приятная в беседе?

— Да, конечно, есть. Но это с опытом вырабатывалось. Сразу не получалось. Ты приходишь домой и укладываешь ребенка спать под надзорное производство, там про сбыт наркотиков и тому подобное. Она засыпает под это. Ты домой тащишь работу, потому что по-другому просто не успеешь. С настроением плохим приходишь, срываешься на домашних. Сейчас уже нет. Сейчас я выключаю прокурора — он у меня, по сути, выключен — и включаю политика. Я в 2014 году этому училась. Это случилось не по моей инициативе, а по сложившимся обстоятельствам. Тогда нужно было, чтобы я выступала по телевидению, комментировала. И я научилась.

Если сегодня политик включит прокурора, то это будет плохой политик. Прокурор — это в суде, в прокуратуре. Политик — это компромиссы, дипломатия, гибкость, это хитрость, это ловкость, это те качества, которые надо было нарабатывать — и нарабатываю до сих пор. Учусь. Путь у меня сложный, наверное. Все видели, как я училась, набиралась опыта после прокуратуры, допустила много лобовых атак, где себе разбила лоб. Но это мой путь.