«Бэнкси не умеет рисовать ноги». Арт-дилер Ром Леви — о том, почему стрит-арт стал бизнесом на миллионы

 — Что такое уличное искусство? Чем оно принципиально отличается от того, что мы видим в Лувре, Уффици или Эрмитаже?

— И то, и то — безусловно, произведения искусства. Разница лишь в том, что стрит-арт максимально доступен людям. Весь мир сегодня знает, кто такой Бэнкси. Вероятно, узнаваемость его работ значительно выше, чем у многих классических художников из названных галерей. Именно поэтому рисунки на стенах — это наиболее массовая, народная форма искусства.

 — А где грань между искусством и вандализмом? В детстве я хотел рисовать баллончиком на стенах, но в моем родном Смоленске за такое сажали под арест. Да и во всем мире полиция преследует людей, занимающихся стрит-артом без согласования с властями.

 — А про остальных ты решил писать в StreetArtNews. Как появилась идея портала про стрит-арт?

— В юности я тусовался с фэшн-дизайнерами, интересовался модой, искусством, дизайном. Моей главной страстью был стрит-арт — я не только наблюдал его на стенах, но и каждый вечер после работы по несколько часов изучал всё, что пишут про новые формы искусства онлайн. В какой-то момент мне удалось перемолоть вообще все материалы на тему. И я подумал, почему бы не собрать всё это в одном месте, чтобы очередной интересующийся бедолага сэкономил свое время.

Так я создал простую веб-страничку, где собрал понравившиеся примеры уличного искусства, фотографии общественных пространств, которые преобразились благодаря работе художников. И запустил сайт StreetArtnews, который сразу же собрал огромную по тем временам аудиторию — десятки тысяч уникальных посетителей. Тогда еще не было соцсетей и доступ к визуальному контенту был не так прост, как сейчас.

 — Получается, это было постоянно обновляющееся профильное СМИ?

— Именно так. Кто-то где-то забомбил красивый мурал или создал новый арт-объект — мы сразу же делаем об этом новость. Как минимум, чтобы читатели, живущие рядом, узнали. И люди стали буквально приходить к искусству.

 — А ты это ради бизнеса делал? Или просто тяга к культуре?

— Миша, я бросил школу в 15 лет, у меня нет образования в области искусства и экономики. Все, что я делал, было душевным порывом, потому что я крутился в богемных кругах. Я хотел рассказать про стрит-арт всему миру. Когда я все это начинал, в стрит-арте вообще не было денег.

 — Но потом ведь появились?

— Как я уже говорил, стрит-арт стал самой доступной формой искусства, в том числе и с помощью моего сайта. Вместе с друзьями мы тусовались в кругу классных уличных художников, это был подростковый движ, своего рода хулиганство. Потом начались зарубежные поездки, мы обменивались опытом. Например, несколько лет рисовали в Китае. Но и тогда в индустрии не было денег.

 — А потом у тебя появились Патек Филипп… (смеются).

— Пытаешься подколоть, а у самого на лапе Ролекс. Да, рынок в итоге вырос, художники и галереи стали зарабатывать хорошие деньги. Благодаря девелоперам, с которыми мы работали, появился тренд: современное искусство регенерирует районы. «Вчера тут было стремное полуразрушенное гетто, сегодня — модный квартал». Это привлекало творческую публику, такие люди хотели селиться в местах, где появилось искусство.

Мы «причесывали» внешний вид городов по всему миру, и эти города заново обретали себя. По улицам буквально мчался поток искусства, нашими руками создавались достопримечательности. Наш бизнес существовал на стыке урбанистики, социальных проявлений и уличного искусства, что давало новую жизнь престарелой архитектурной плоти.

 — Искусство не рисковало превратиться в коммерцию?

 — Ты знаком с Бэнкси? Кто это на самом деле?

— Я не хочу обсуждать это под запись (улыбается).

 — Я тебя понял. И всё же у меня есть пара вопросов…

— Его творчество вызывает множество вопросов, и не на все из них найдены ответы. Я действительно был с ним рядом на протяжении всего творческого пути. И я считаюсь главным экспертом по Бэнкси. Именно поэтому каждый раз, когда появляется его новая работа, мне звонят BBC, CNN и другие крупнейшие СМИ. Именно в StreetArtNews творения Бэнкси обычно появляются первыми.

 — Это магия?

— Это экосистема (смеется).

 — И вновь все всё поняли. Что скажешь о нем как о художнике?

 — Хорошо, расскажи мне про его искусство что-то, чего я не знаю.

— Я скажу о двух фактах, которые, быть может, не очень известны широкой публике. Первое: первоначально Бэнкси не воспринимался как выдающийся художник. Он рассказывал, что однажды рисовал в Бристоле и тут на место приехала полиция. Бэнкси убежал и спрятался под грузовиком. На одну из деталей под кузовом был нанесен серийный номер через трафарет. В этот момент Бэнкси понял, что трафарет — это способ быстро рисовать. «Черт, вот что мне нужно, чтобы не попадаться полиции! Трафареты, чтобы рисовать в пять раз быстрее».

 — А вас часто ловят копы?

— Уже давно нет. Сейчас те проекты, которые мы реализуем, — это абсолютно легальная штука. Но раньше у художников могли возникать проблемы с законом, потому что они ни с кем не согласовывали свои рисунки.

Однажды мы в рабочих костюмах и касках делали в Майами мозаику вместе со Space Invader и я руками месил цемент, чтобы ее прикрепить. Кругом ночь, кромешная тьма. И тут рядом с нами останавливается полицейская машина, выходят копы и им нравится наш рисунок. Я говорю: «Можете посветить фарами, чтобы мы могли закончить?» Они согласились. И это был один из моментов, когда случилась неожиданная синергия блюстителей закона и творцов.

 — Полиция помогает людям. Так, второй факт про Бэнкси.

— Есть одна фишка, о которой я часто шучу: Бэнкси не умеет рисовать ноги. Это не научный подход к оценке его работ, но просто обрати внимание: на подавляющем числе рисунков ноги персонажей упрощены или обрезаны. Когда ты знаешь этот факт, начинаешь его замечать.

 — Ха, я никогда не думал об этом. Но мне плевать. Его рисунки в ходу даже без ног. Пожалуйста, передавай Бэнкси привет от писателя Конева из Москвы.

 — И все-таки в какой момент уличное искусство стало хорошо продаваться? Мне интересно, как создавался рынок.

— Сначала про нас узнали девелоперы, бренды и коллекционеры. Затем появились соцсети, благодаря которым весь мир мог видеть новые работы через секунды после их создания. Заказчики стали писать нам: «Мы строим дом в 25 этажей, можете нарисовать на нем что-нибудь?» К нам поступали приглашения из разных точек мира, где местная администрация занималась усовершенствованием городов и формированием их культурной идентичности. Просили просто приехать и разукрасить стены. Это был наш бизнес.

Таких городов становилось все больше. Мы также начали работать с различными брендами. Уличные художники получили доступ в галереи, где можно было продать свой труд частным лицам, а не бизнесу.

 — Опиши портрет вашего покупателя.

— Сначала это были совсем молодые ребята — друзья тех, кто рисовал, тусовка. Но сегодня махровый коллекционер современного искусства признал стрит-арт. И сегодня я сам продаю Бэнкси и других современных художников людям взрослым, у которых есть Баския и Уорхол.

При этом мы всегда стараемся остаться рядом с молодыми коллекционерами и художниками. Выпускаем лимитки принтов, которые намного дешевле, чем работы именитых авторов, чтобы их могла купить молодежь, у которой нет в кармане сотен тысяч долларов.

Мы галеристы нового поколения. Соответственно, мы стараемся распознать таланты на раннем этапе и помочь художникам стать успешными. Например, пару лет назад на ярмарке Art Basel я встретился с одним из руководителей и говорю: «Вот художник, который будет золотым». Надо мной посмеялись, похлопали по плечу, сказали: «Удачи». Когда мы потом встретились вновь, цена выросла до небес и я с улыбкой сказал ему: «Ну чё? Миллион долларов! Выкуси!» (последняя фраза — вольная трактовка непереводимых французских фразеологизмов. — Прим. авт.).

 — А как ты понимаешь, какая работа взлетит? Ты управляешь рынком? Или спекулируешь?

— Тут все похоже на финансовую биржу. Но рынок искусства сильно уже: он менее прозрачен, его драйвят не только цифры, но и чувство прекрасного.

 — Быть может, помогает инсайдерская информация?

— Не в буквальном смысле слова. Ты должен быть в теме, должен понимать котировки, настроения, тренды. Ну и, конечно же, нужно чувствовать искусство.

 — Про интуицию — как ты отбираешь молодых художников?

 — Ты все время говоришь «мы». А мы — это художники и ты?

— Мы — это я (смеется).

 — Мы — это Величественное мы. У нас так император о себе говорил.

 — Мы — это ты организовывал художников, собрал ребят и сказал: «Пойдем рисовать!»

— Когда я говорю «мы» — я имею в виду прежде всего свое агентство, состоящее из артистов, кураторов и продюсеров по всему миру.

 — Получается, твой бизнес — это три структуры: агентство, несколько галерей и СМИ. Это единый организм?

— Вообще это вертикально интегрированная структура, всё началось с сайта, а дальше стали появляться ответвления.

Кроме того, недавно мы запустили компанию по международным перевозкам искусства. Все, кто хотят перевезти крутую выставку с соблюдением необходимых условий хранения дорогостоящих предметов искусства, с соблюдением всех таможенных и страховочных процедур, приходят к нам. Так появилась еще одна часть нашей глобальной экосистемы.

 — Международные фестивали стрит-арта — это тоже часть бизнеса или движуха для души?

— Это часть бизнеса, которая помогает нам расширять аудиторию. Да, деньги нужны и важны, но что еще важнее — мы дарим людям доступ к искусству. А искусство — это красиво, а красота спасет мир.

 — Красота — наше всё. Но если говорить про деньги: у тебя есть Dubai Street Museum — как оценить его экономический эффект? Где в такой схеме бабки?

— Лет десять назад я жил в Пуэрто-Рико. И вдруг приходит письмо от правительства Дубая. Меня пригласили в ОАЭ, где рассказали, что есть задачи в области искусства. Кажется, тогда им самим не было понятно, чего они хотят. И я попросил встречу с одним большим человеком из правительства ОАЭ.

Он спросил меня: «Ну, что ты думаешь о наших проектах?» И я искренне сказал все, что об этом думаю.

 — Ругался?

Меня всегда манит чистое поле для экспериментов. Дубай уже стремительно развивался как мировой культурный хаб, но очень ценно, что именно мне дали возможность построить, по сути, новый квартал уличного искусства под открытым небом. Потому что в Петербурге есть Эрмитаж, в Париже есть Лувр. А в Дубае такой институции не было.

Для моего агентства это стало серьезной точкой роста. Мы показали, на что способны, и нам стали доверять новые серьезные истории. Моя гордость — самая большая в мире мраморная мозаика на дамбе в городе Хатта, созданная силами моего агентства. Ее площадь — 2,2 тыс. кв. м, она состоит более чем из миллиона мраморных частичек, на ней изображены шейхи Заед бин Султан Аль Нахаян и Рашид бин Саид аль Мактум. Этот проект попал в Книгу рекордов Гинесса.

 — Вау! Ну тогда понятно, откуда берутся деньги (смеются). В каком состоянии сейчас пребывает мировое движение стрит-арта?

 — Как ты относишься к российскому стрит-арту?

— Он уже давно интегрирован в мировой.

 — Интересно, почему так?

— Художнику кажется, что России достаточно. Россия такая большая, такая великая. В России столько стен, которые можно раскрасить. Зачем куда-то ехать, думает художник. Но я считаю, что международный обмен приносит пользу не только творцу, но и всей нашей индустрии.

Кто-то из российских художников уехал за рубеж, но большинство остались здесь, при этом самым коммерчески успешным считается Покрас Лампас.

 — Знаю его, он крутой.

— Он не только хорошо зарабатывает, но фактически создал свой узнаваемый почерк. На мой взгляд, его главная заслуга — использование опыта устоявшейся каллиграфии в создании образов на кириллице. Благодаря ему это стало важной частью современной российской стрит-арт культуры.

 — Мне, наоборот, казалось, что он новатор…

— Сложно быть новатором в каллиграфии. Что-то новое часто возникает на стыке контекста, масштаба, языка и восприятия аудитории. Тем не менее все буквы уже давно нарисованы и написаны.

 — Хорошо, кто самый крутой из россиян?

— Я работал с русским художником P183 (Р183 скончался в 2013 году. — Прим. ред.). Еще Миша Мост. И Оззик (также известен под псевдонимом 0331с. — Прим. ред.) — наш кент. В России много талантливых художников, у них есть все, чтобы выйти на глобальный уровень и стать коммерчески успешными, для этого нужно лишь наладить международные связи, помочь ребятам опериться и взлететь.

 — Хорошо, что им нужно сделать, чтобы стать звездами?

— Абсолютно точно необходимо выстраивание мостов между художниками, государственными институтами и мировым рынком.

 — Быть может, им стоит написать или позвонить тебе? Это же может быть выгодно для обеих сторон.

 — Классно, если бы ты такие курсы провел в России. Кстати, какие уже проекты ты делал тут? Какие планируешь?

— Был крупный проект в Одинцове, потом мы общались с «Винзаводом». Есть несколько частных лиц, которые заинтересованы в том, чтобы я своих артистов сюда поставлял. И ты один из них.

Сегодня меня интересует создание долгосрочных проектов с российскими городами и культурными институциями. Я бы хотел реализовать программу, которая, с одной стороны, помогла бы зарубежным художникам приезжать в Россию и творить тут, с другой — способствовала продвижению российских артистов на мировой рынок. Наиболее эффективная модель — культурный обмен, дорога в обе стороны.

 — Я помогу с этим. Кстати, не боишься, что тебя отменят за то, что постоянно ездишь в Россию? И разговариваешь со мной, например.

— Я верю, что культурный обмен — это основа основ моей работы. Когда-то давно, когда я полетел в Уфу, мне позвонила мама и сказала «О, Боже, куда ты едешь? Ты вообще смотрел новости?» (смеется). Я ее успокоил: сказал, что искусство объединяет людей, особенно когда политика столь негативно влияет на межкультурный диалог.

Я занимаюсь культурой, а не политикой. Я сфокусирован на коммуникации художника и человека в момент, когда другие формы коммуникации нарушены. К тому же в России есть огромное поле для моей работы и творчества моих людей.

 — Любишь Россию, скажи честно? Или это просто новый рынок?

Есть одна причина, по которой я очень люблю Россию: каждый раз, когда я приезжаю, происходит что-то неожиданное. Здесь огромная культурная история, правда огромная. Но при этом есть ощущение, что можно написать несколько новых глав. Во многих городах мира всё уже названо, упаковано в бренд и закончено. А в России кто-то может открыть дверь старой электростанции и спросить: «Ну как тебе?» Для меня это опасно, потому что у меня сразу появляется двадцать идей. Так что быть иностранцем в этой ситуации полезно. Я смотрю на место свежим взглядом, но при этом понимаю: проект не должен выглядеть привозным. Российские художники и локальная идентичность должны оставаться в центре. А мой бэкграунд достаточно необычный, чтобы соединять эти миры: я могу в три часа ночи разговаривать с художником, перепачканным краской, а в девять утра обсуждать бюджет с государственной институцией.

Я вышел из уличной культуры, но сегодня работаю с музеями, галереями, коллекционерами, городами. Я понимаю и свободу искусства, и механику, без которой амбициозные идеи не становятся реальностью.

 — Знаю, что пару дней назад ты приехал из Рязани. Что делал там?

— В Рязань я приехал по приглашению своего импресарио, президента Федерации скейтбординга России Ильи Вдовина на BRICS Scate Cup. Я хотел посмотреть соревнования, провести пару встреч, выпить немного водки и поехать домой. А вместо этого оказался на бывшей электростанции: ходил по ней, смотрел на будущую галерею и представлял, чем это место может стать. У меня есть серьезная слабость: когда мне показывают пустое культурное пространство, я тут же начинаю придумывать ему будущее. Рязань меня удивила, потому что там сочетаются глубокая история и открытое пространство. Там есть Есенин, есть архитектура, ремесло и очень сильная локальная идентичность. Но есть и пространство для того, чего еще не существовало. Я не про очередное симпатичное здание с белыми стенами и предсказуемой выставкой. Я про возможность выставок музейного уровня, про важных международных художников, амбициозные заказные работы и культурные события, ради которых люди специально поедут в Рязань. Но международный уровень не означает привезти известного художника, сделать фотографию и отправить его домой. Это культурный туризм для творцов.

Мне кажется, по-настоящему интересен обмен: мировые звезды открывают для себя и Рязань, и то, что может существовать только там. А российские художники знакомятся с новыми кураторами, институциями и аудиторией за рубежом. Знание идет в обе стороны, и связь остается даже после того, как выставка закончилась. Она продолжает жить дальше.

 — Идея не барахло, мне нравится, правда. А еще ты заезжал в кинопарк «Москино», общался с мэром Москвы, а после мы с тобой ужинали с директором всей институции «Москино». Какие впечатления?

— Эта тема стала для меня сюрпризом в Москве. Ты же помнишь: за столом мы стали обсуждать стены, изображения и кино, и я ушел со встречи с мыслью о месте, где современное искусство и кинопроизводство могли бы столкнуться. Кино уже создает целые миры. Современное искусство тоже создает миры. Что произойдет, если свести эти две формы по-настоящему? Я немного касался этой территории через клипы, NBA, UFC и видеоигры. Иногда работа выходит за пределы галереи и доходит до миллионов людей, которые даже не знают, что смотрят на современное искусство.

Мне это гораздо интереснее, чем очередное открытие выставки с белым вином. Говорить что-то конкретное про мое сотрудничество с «Москино» пока рано, и, возможно, именно это незнание и делает будущее интересным. Есть разговор, есть идеи и очень большая площадка для творчества. Остальное пока оставлю загадкой. Общее во всем этом то, что мне интересно строить культурные мосты в момент, когда мир занят их разрушением. Я хочу, чтобы международные художники узнали Россию за пределами привычных представлений, а у российских художников были более прочные связи с остальным миром. Я ехал в Россию, рассчитывая на скейт-соревнование и пару встреч. А вернулся с мыслями об электростанциях, выставках музейного уровня, кино и новых культурных мостах. Можно мечтать. Но обычно именно так лучшие проекты и начинаются: с мечты, нескольких идей и видения.

 — Если честно, я очень хочу, чтобы ты занялся здесь обучением художников. Что тебе для этого нужно? Приглашение от чиновников?

— Мне нужны сцена, микрофон и надежные местные партнеры, которые хотят играть вдолгую.

 — И всё? Деньги не нужны (смеются)?

 — У тебя есть личная коллекция?

— На протяжении жизни я собрал немало работ. Я многое приобретаю, многое продаю, многое выставляю в галереях.

 — А какие работы висят на стенах у тебя дома?

— В моей жизни столько искусства, что иногда мне нравятся голые стены. Моя цель сегодня не столько самому лицезреть искусство, сколько показывать его большому количеству людей. Ну и сохранять его для новых поколений.

 — Повторяю вопрос: что висит у тебя дома? Не верю, что ничего.

— Чувак, вокруг меня каждый день такое количество искусства, что для себя я выбираю максимально спокойный вайб. Если ты так хочешь узнать, что висит у меня дома, я тебе покажу. Это не стрит-арт. Знаешь Тулуз-Лотрека?

 — Конечно, обижаешь (Михаил врал. — Прим. авт.).

 — Охренеть. Красиво очень. А есть что-то, что ты никогда не продашь?

— Да, такие работы есть. Но вообще мне искренне нравится находить для картин подходящих покупателей, владельцев, настоящих коллекционеров. Я много раз видел, как тот или иной художник драматически красиво развивался, становился коммерчески востребованным, но правильная цена — это не все. Правильная коллекция и контекст тоже важны.

В целом, я архивирую искусство. Я бы хотел создать музей с моей личной коллекцией, которым когда-то будет заниматься моя дочь, если захочет.

 — О чем ты мечтал в детстве?

— Я вырос в таком месте, где люди ни о чем не мечтают. Окраины Парижа, образования нет, денег нет. Люди там выживают, и у них нет времени мечтать. Мы думали, как завтра похавать, — вот мечта.

 — Кем ты станешь, когда вырастешь?

— Я хочу стать самым крутым арт-дилером в мире.

 — Сейчас это не так?