• Usd 65.59
  • Eur 76.23
  • Btc 6657.82 $

Редакция

editorial@incrussia.ru

Реклама

ad@incrussia.ru

Журнал

REDKEDS: как продержаться на быстро меняющемся рекламном рынке 14 лет, проспав IT-революцию, но оставаясь в тренде

REDKEDS: как продержаться на быстро меняющемся рекламном рынке 14 лет, проспав IT-революцию, но оставаясь в тренде

Рубрики

О журнале

Соцсети

Напишите нам

Архитектор Рем Колхас: офисы должны быть минималистичными, а отели — безликими

  • Мария Михантьева Автор Inc.

На Московском урбанистическом форуме побывал Рем Колхас — архитектор, урбанист, автор книг, безжалостно препарирующих современные мегаполисы. Колхас был автором первой учебной программы института «Стрелка», консультировал Эрмитаж в связи с реконструкцией Главного штаба, превратил бывший ресторан «Времена года» в здание музея «Гараж», а сейчас работает над проектом реконструкции Новой Третьяковки. Колхас — фигура противоречивая: объявил в свое время войну небоскребам — а затем создал несколько грандиозных построек; критикует «звездную» архитектуру и проповедует командную работу — но контролирует все проекты своего архитектурного бюро; в многочисленных эссе описывает типичные черты современных мегаполисов — но скептически относится к «слишком общим» рассуждениям. В интервью Inc. Рем Колхас рассказал, почему столам для пинг-понга не место в офисах, нужно ли предпринимателям учиться работать со смыслами и контекстами и почему бизнес с уважением к культурному наследию — это утопия.


— Поскольку мы в Inc. пишем о малом и среднем бизнесе, вопросы у меня приземленные: об урбанистике и архитектуре — с точки зрения зарабатывания денег. Но начать я хочу с грандиозной темы. В эссе «Гигантизм, или Проблема большого» вы писали, как гигантизм в архитектуре помогает преодолевать разобщенность. В современном мире разобщенность клерков, сидящих в огромном бизнес-центре, превратилась в разобщенность фрилансеров, работающих удаленно, — а что происходит с гигантизмом?

— Интересный вопрос. Я написал это эссе в 1972 или 1973 году — мир тогда был совершенно другим — и какое-то время не возвращался к этой теме. Вообще, если уж говорить об архитектуре, в последние несколько лет меня гораздо больше интересует сельская местность, нежели города. И ирония в том, что в сельской местности я вижу возвращение гигантизма, — правда, в совершенно новой форме.

Изначально гигантизм появился как продукт городской культуры. Подразумевалось, что он объединяет людей для совместной работы и таким образом позволяет преодолеть разобщенность и создать нечто сложное. Но сейчас я вижу, что в сельской местности строится все больше огромных объектов — дата-центров, логистических хабов (например Amazon), — и с технической точки зрения это все тот же гигантизм. Однако эти объекты абсолютно банальны, они не требуют сложности. Это поражает и даже в какой-то мере восхищает, я раньше не видел ничего подобного — чтобы культурный аспект гигантизма вообще никак не был задействован.

Гигантизм пришел в сельскую местность в еще более крупных формах, но уже без тех культурных эффектов, которые можно было наблюдать изначально.

— Тогда давайте вернемся в города, туда, где люди по-прежнему пытаются создавать «нечто сложное». Как будут выглядеть офисы и бизнес-центры — или то, что придет им на смену, — когда заказчиками архитекторов станут представители нынешнего поколения Z?

— Вы замечали, что сейчас очень силен тренд на офисы, которые выглядят как угодно, только не как офисы? Разномастные стулья, столы для пинг-понга, никакого дресс-кода… И что-то мне трудно поверить, что у молодых людей действительно есть на это запрос. Если бы я был моложе, я был бы счастлив оказаться в пространстве, которое не превращается в хаос в попытках «не быть скучным». Я бы требовал от своего рабочего места чистоты и строгости, в которых можно добиться абсолютной концентрации — и в одиночку, и в команде. Пожалуй, это был бы интересный эксперимент: создать для современных молодых людей офисное пространство, похожее на лабораторию. Ясное, простое, способствующее сосредоточению.


Гигантизм


Лифт, электричество, кондиционеры, сталь и полностью модернизированная инфраструктура сжали расстояния, уменьшили массу и увеличили объем сооружений, резко ускорили процесс строительства. Гигантизм упростил архитектуру и создал условия для сложных социальных процессов, объясняет Рем Колхас в эссе «Гигантизм, или Проблема большого».

Понять, что имеется в виду, проще всего на примере штаб-квартиры какой-нибудь крупной корпорации, занимающей типичный небоскреб из бетона, стали и стекла: на разных этажах такого здания размещаются разные подразделения, которым сама архитектура помогает как сохранять автономию, так и взаимодействовать друг с другом, совместно создавая нечто сложное.


— Звучит довольно неожиданно. Когда речь заходит об офисах, действительно часто звучит мнение, что современные сотрудники предпочитают уютные пространства, в которых можно не только работать, но и при необходимости отвлечься от работы.

— А я вот не уверен, что этот тренд на офисный уют не придумали сами медиа. Я бы поэкспериментировал с более простыми решениями. Для меня всегда было важно — и это, пожалуй, одна из моих сильных сторон — разделять разные ситуации: работаю ли я совместно с кем-то, провожу ли исследование, упражняюсь, общаюсь с семьей или отдыхаю. Каждая из таких ситуаций подразумевает определенный уровень взаимодействия с окружающей средой и требует своего архитектурного языка. Так что дифференциацию пространств я предпочитаю абстрактной уютности.

— Давайте поговорим о четвертой промышленной революции. Как на архитектуру повлияет искусственный интеллект?

— А он уже используется. Мы же ничего не проектируем вручную, все делается в программах, где многие задачи решают встроенные алгоритмы. Но это как с беспилотными автомобилями, которые вроде бы едут сами, но без контроля со стороны человека пока еще попадают в аварии. Мы сейчас пребываем в таком гибридном состоянии, и я, честно говоря, не знаю, к чему в итоге придем. Либо отдадим творчество на откуп искусственному интеллекту, либо доверим ему решать задачи в определенных рамках — а он эти рамки разрушит, либо однажды осознаем, что отказались от множества инициатив и упустили множество шансов, потому что пытались все держать под контролем. Я вижу такие три сценария.

— Есть популярный тезис, мол, из-за искусственного интеллекта у людей станет меньше рутинной работы — а значит, больше свободного времени. Независимо от того, считать это благом или катастрофой, — как это изменит облик современных городов?

— Эти разговоры ведутся с начала XX в., стоит относиться к ним скептически. Ну да, автоматизация действительно «отнимает» у людей работу — но в то же время появляются новые профессии. Я не уверен, что искусственный интеллект действительно отнимет у людей работу. Я не вижу, чтобы к этому шло, в ближайшие 60 лет точно.

— Не отнимет — но изменит же. И не обязательно искусственный интеллект: есть и другие тренды.

— В разговорах о трендах слишком много общих рассуждений и слишком мало внимания различиям. Здесь на форуме только и разговоров, что о процессах, которые затронут весь мир! Но с разными людьми будут происходить разные вещи, я не вижу каких-то массивных общих трендов.


Рем Колхас


Архитектор, урбанист, партнер архитектурного бюро OMA. Лауреат Притцкеровской премии. Считает, что любой архитектурный проект должен быть подчинен удобству тех, кто будет им пользоваться, и максимально вписан в городской и исторический контекст.

Был автором первой образовательной программы Института медиа, архитектуры и дизайна «Стрелка». Консультировал Эрмитаж в связи с реконструкцией Главного штаба. Автор проекта здания музея «Гараж» в Парке Горького (реконструированный павильон «Времена года»). Разрабатывает проект реконструкции Новой Третьяковки на Крымском Валу.

Среди наиболее значимых проектов — Нидерландский театр танца, Музей Гуггенхайм-Эрмитаж в Лас-Вегасе, комплекс De Rotterdam, здание посольства Королевства Нидерландов в Берлине, Публичная библиотека в Сиэтле, Дом музыки в Порту, Шэньчженьская фондовая биржа, штаб-квартира Центрального китайского телевидения (CCTV).


— Как теоретик архитектуры и урбанистики, вы часто говорите и пишете о смыслах и контекстах, воплощенных в городском ландшафте. Что должен понимать в них предприниматель, ведущий бизнес в городе? Как научиться их считывать — и надо ли?

— Сейчас мы живем в мире, где доминирует технократический подход, — повестку определяет Кремниевая долина с ее довольно ограниченными ценностями. Основная риторика о том, как меняется мир, касается цифрового развития. При этом более глубокие смыслы и контексты остаются за скобками.

Если говорить о том, как использовать это понимание, чтобы зарабатывать, то это некоторое упрощение. Вот этот ресторан (Гастроцентр парка «Зарядье», — Inc.) — в нем же нет ничего московского! При этом в других местах в Москве можно найти и коммунистическое наследие, и образы, связанные с полицейским государством. И если мы возьмем, к примеру, 1 млн человек, 600 тыс. из них будут вполне довольны окружающей обстановкой. Еще, допустим, 200 тыс. — наоборот, недовольны. У 10 тыс. будут идеи о том, какой окружающая обстановка должна быть. И где-то на вершине этой пирамиды будут те, кто действительно работает со смыслами и контекстами.


Все становится яснее и понятнее, если не обобщать

Фото: Дарья Малышева/Inc.

— Москве проще — у нее хотя бы «наследие коммунизма» есть. Как искать смыслы и контексты в провинциальных городах, которые не смогли в полной мере сохранить историческое наследие?

— Поскольку я занимаюсь сельской местностью, провинциальные города тоже попадают в поле моего зрения. Может, там меньше каких-то возможностей. Но зато, мне кажется, у людей сильнее развито ощущение контроля над собственной жизнью: если ты умный, сообразительный и не требуешь слишком многого, можешь неплохо устроиться — либо пропадешь. Я был поражен, сколько людей чувствуют себя абсолютно довольными в условиях, которые мне показались бы ужасающими.

— Я спрашиваю о малых городах, потому что некоторые из них пытаются развивать внутренний туризм. А смыслы и контексты — часть продукта, который туризм продает потребителям.

— Продает, да. Продает и одновременно разрушает.

— Какова, в таком случае, роль бизнеса в городской среде? Города-дженерики, которые развиваются за счет энергии деловой активности, при этом меняют локальную культуру на эрзац, — это хорошо или плохо?

— Не тот случай, когда можно выбрать что-то одно. Чем больше я о них думаю, тем сильнее держусь за двойственность. Не хочу занимать позицию — слишком уж легко заявлять, мол, я против того, я против сего… Это еще и попытка критического отношения к моей профессии, потому что она-то как раз про «лучшее и самое красивое» — а я хочу от этого освободиться.

— Но я все-таки спрошу про «лучшее». В эссе «Город-дженерик» вы описываете отель как универсальную форму размещения людей — в них можно и жить, и работать. Мы сейчас наблюдаем реализацию этой идеи: если раньше рабочие зоны в отелях ограничивались переговорными и конференц-залами, то теперь появляются полноценные коворкинги. Возможно, скоро мы все действительно переселимся в отели. Каким должен быть самый лучший?

— Когда я впервые приехал в Москву в 1962 году, то остановился в отеле «Метрополь». Среди коммунистической серости он казался таким богатым и пафосным! Даже слишком — поэтому позже я останавливался в абсолютно безликом «Балчуге». Но вот сейчас я снова остановился в «Метрополе» — и какая же это пытка! Он такой старомодный, в нем столько запахов и звуков! Это к вопросу о дженериках — иногда культурное наследие закрепощает.


Город-дженерик


В русском издании эссе Колхаса 2015 года «генерик» — город, «освобожденный… от смирительной рубашки идентичности». Типичный пример — мегаполис в Юго-Восточной Азии (или в стране Персидского залива).

Жители такого города постоянно находятся в движении, но внешне он выглядит спокойным: жизнь переместилась с улиц в кондиционированные помещения и киберпространство. Историческое наследие заменили воспоминания о нем, а средоточием локальной идентичности становится аэропорт с его сувенирными киосками и приветственными фотофресками. Универсальной формой размещения людей и наиболее типичным модулем застройки стал отель; эта роль могла бы достаться офису, но в офисе невозможно жить — зато в отеле можно работать (и развлекаться).


— Вы как-то сказали, что «архитектура — чертовски долгая вещь». Каково это — управлять архитектурным бюро, подолгу проектировать, строить здания и делать на этом бизнес в быстро меняющемся мире?

— Мои ожидания от бизнеса — зарабатывать столько, чтобы можно было позволить себе размышлять и работать над собственными проектами… Я жду от архитектуры не денег, а вдохновения. В этом смысле я довольно радикален: например, в 1994 году вышла моя книга «S, M, L, XL», и пока я ее писал, моя компания чуть не обанкротилась. Я представитель поколения мая 1968 года: не гонюсь за деньгами, не думаю: «Что делать, моим сотрудникам надо кормить семьи!» — я от всего этого свободен.

Сейчас у меня есть партнеры, которые коммерчески гораздо успешнее меня, так что я могу спокойно заниматься тем, что мне нравится.

— А что вы говорили своим сотрудникам, когда компания «чуть не обанкротилась»?

— Предоставил им выбор — уйти или остаться. Многие остались.

— Что их удержало?

— Вера в то, что мы можем сделать какие-то грандиозные вещи вместе. Мы были идеалистами, думали: о’кей, проживу пару месяцев без зарплаты.


OMA: очень медленный бизнес


Архитектурное бюро OMA (Office for Metropolitan Architecture) было основано 4-мя партнерами в 1975 году — и уже через 3 года оказалось в числе победителей конкурса на новое здание голландского парламента. Однако заказ в итоге получил другой архитектор — а для OMA начались два десятилетия работы «в стол». Несколько крупных проектов были реализованы, но большая их часть — в том числе те, что побеждали на конкурсах, — оставались на бумаге. Компания зарабатывала, выполняя мастер-планы, проектируя виллы и жилые комплексы (в числе ранних проектов были даже полицейский участок и автобусная остановка), и к 1995 году, по воспоминаниям ее сооснователя Рема Колхаса, оказалась на грани банкротства. 3 других сооснователя вскоре покинули OMA, как и некоторые рядовые сотрудники.

Сам Колхас все это время был занят не только практикой, но и теорией, которой посвящал многочисленные тексты. Если основание бюро совпало с публикацией эссе «Нью-Йорк вне себя», то переломный момент в истории компании ознаменовался выходом 1376-страничного сборника (издан в 1994 году соавторстве с канадским дизайнером Брюсом Мау) «S, M, L, XL». В 1998 году Колхас основал в структуре OMA специальное исследовательское подразделение — AMO.

Книги Колхаса и нереализованные проекты, с одной стороны, тормозили развитие OMA как бизнеса, с другой — помогали нарабатывать репутацию, которая «выстрелила» в середине 1990-х. В 1994 году бюро получило заказ на виллу, которая позже стала известна как «Дом в Бордо», — в 1998 г., когда она была построена, журнал Time назвал ее лучшим архитектурным проектом года. В 1999 году был утвержден проект здания Публичной библиотеки Сиэтла (2004), ставшей одной из самых обсуждаемых построек OMA. В 2000 Рем Колхас получил престижную Притцкеровскую премию — в своем докладе жюри отметило не только реализованные им проекты, но и тексты, внесшие ощутимый вклад в развитие архитекуры. После этого начался «золотой век» OMA.

Сейчас в 7 офисах компании по всему миру работают почти 300 человек. Управлением занимаются 9 партнеров, из них Колхас — единственный, кто возглавляет бюро со дня его основания.

Рассылка журнала Inc.
Подпишитесь на самые важные материалы о бизнесе
и технологиях в России

Gett для Бизнеса

Вам шашечки, или ехать?

Узнать больше

Gett для Бизнеса

Все фишки
и секреты сервиса